Критический анализ натуроцентричных, антропоморфных, космологических и инструментально-конструктивных аналогий в современном российском политическом дискурсе

Введение

Современный российский политический дискурс представляет собой сложное семиотическое поле, где борьба за значения и интерпретации реальности ведется не только с помощью прямых утверждений, но и посредством глубинных метафорических структур и нарративов. Эти структуры, действуя ниже порога рефлексивного осознания, формируют базовые категории восприятия социального мира.

В настоящей статье метафоры рассматриваются одновременно на трёх аналитических уровнях:

• когнитивном - как эвристики индивидуального мышления;
• дискурсивном - как устойчивые элементы публичного языка политики и медиа;
• институциональном - как ресурсы легитимации конкретных политических практик и решений.

Такой дискурс включает обсуждения суверенитета, патриотизма и лояльности государству, конституирования внешних врагов, границ приемлемости национализма, особой миссии России, а также конспирологических и фаталистических представлений о будущем. Эти явления часто стабилизируются не только как темы общественной рефлексии, но и как нарративные конструкции, в которых активно используются социальные мифы, социальные страхи и паники, когнитивные искажения и логические ошибки, а также преднамеренные манипуляции. Распространённые в речи политиков, активистов, журналистов и граждан концептуальные метафоры - включая натуроцентричные, антропоморфные и космологические, инструментально-конструктивные - структурируют политическое восприятие и интерпретацию социальных явлений на разных уровнях коммуникации. Крупномасштабные исследования показывают, что такое метафорическое структурирование является эффективным инструментом воздействия, напрямую влияя на уровень вовлечённости аудитории [Prabhakaran et al., 2021].

Методологическая основа

Теория концептуальной метафоры Дж. Лакоффа и М. Джонсона рассматривает метафору как фундаментальный механизм мышления, проецирующий структуру «сферы-источника» (например, биологии) на «сферу-мишень» (политику). Авторы теории описали концептуальную метафору как пересечение знаний об одной концептуальной области в другой концептуальной области. Концептуальная метафора — это не просто украшение речи, а основная ментальная операция, способ познания и структурирования мира [Лакофф Дж., Джонсон М., 1980]. Такие метафоры лежат в основе формирования надиндивидуальных стереотипных образов политических субъектов, как внутри страны, так и в международном восприятии [Акимцева, 2020].

В основе потребности искать аналогии и метафоры, а также верить в уже предустановленные нарративы, лежит также нейрокогнитивная организация мышления: мозг предрасположен мыслить паттернами - уже готовыми шаблонами реакций и интерпретаций, иначе говоря эвристиками, что снижает когнитивную нагрузку при обработке сложной, неопределённой информации [Войскунский, 2022; Jääskeläinen et al., 2020; Yang et al., 2025; Chen & Bornstein, 2024].

Метафора является одной из мощнейших эвристик, позволяющей быстро осмыслить сложную абстрактную реальность через конкретный и телесный опыт. Однако эта эффективность имеет цену: метафора неизбежно высвечивает одни аспекты реальности и затемняет другие.

Например, метафора «государство – организм» делает видимыми солидарность и взаимозависимость частей, но полностью скрывает возможность конфликта интересов или произвольного характера политических решений, представляя их как «естественные физиологические процессы». Подобные схемы получают дополнительную устойчивость благодаря своей паллиативной функции - способности снижать тревожность, обеспечивать эмоциональную разрядку и предлагать символическое утешение в условиях неопределённости [Jost & Hunyady, 2005; Lakoff, 2002].

Стабилизирующие функции метафор

Для понимания социального контекста, в котором эти метафоры приобретают особую силу, значимой является концепция «культурной травмы» П. Штомпка. Он описывает коллективное переживание радикального разрыва в социальной ткани, создающее перманентный запрос на смысловые конструкции, обещающие стабильность, преемственность и восстановление утраченной идентичности. Концепция объясняет, почему в условиях современного российского общества, пережившего серию культурных травм, метафорические конструкции могут выполнять ряд стабилизирующих функций. [Штомпка, 2001].

Можно выделить следующие стабилизирующие функции метафорических конструкций:

Для глубокой рефлексии требуется волевое усилие и сознательное внимание, тогда как автоматическое мышление склонно к использованию семантически закреплённых схем для категоризации и понимания явлений. Такой когнитивный перенос облегчает восприятие, но может также маскировать сложность социальных процессов и способствовать схематизации политического опыта, снижению критического отношения к сложным политическим процессам.

1. Натуроцентричные аналогии: общество как часть природы

Натуроцентричные метафоры проецируют законы биологии и физики на социальный мир, предлагая иллюзию объективной, внеидеологической истины.

1.1. Биологический редукционизм:

1.2. Физикалистский редукционизм:

Политический дискурс часто заимствует категории из физики, такие как «баланс сил», «динамическое равновесие» или «социальная энтропия». На поверхностном уровне эти метафоры могут служить эвристиками для описания устойчивости или нестабильности систем. Однако их применение сопряжено с фундаментальным риском категориальной ошибки – смешением принципиально разных типов реальности: физической, подчиняющейся объективным законам, и социальной, конструируемой через значения, рефлексию и человеческую агентность.

Классический пример – сведение сложного понятия «социальная энтропия» к упрощённой физической аналогии. Автор теории «социальной энтропии» К. Бейли прямо указывает, что «социальная энтропия» не является физическим процессом и не может описываться законами термодинамики, поскольку социальные системы открыты, рефлексивны и зависят от интерпретаций, а не от энергетических состояний [Bailey, 1990].

В астрофизике устойчивость звёзд объясняется балансом между гравитацией (силой сжатия, порядком) и энтропией (силой рассеяния, хаосом). Проецируя эту модель на общество, дискурс создаёт иллюзию универсального закона, управляющего «порядком» и «хаосом».

Звезда лишена сознания, культуры и цели; её состояние детерминировано физическими константами. Общество же представляет собой открытую смыслопорождающую систему, в которой «порядок» и «хаос» – не объективные физические состояния, а социально сконструированные и постоянно оспариваемые категории. То, что для одной группы является легитимным порядком (например, правовая норма), для другой может быть воспринято как репрессивный хаос. Физические силы действуют независимо от интерпретации, тогда как социальные «силы» (власть, идеология, институты) существуют лишь постольку, поскольку им приписывается значение и им подчиняются.

В международно-политическом российском дискурсе, подобные метафоры выполняют специфическую натурализующую функцию. Внешнеполитические действия представляются не как свободный политический выбор, а как вынужденная реакция на нарушение «естественного равновесия» или «баланса сил». Необходимость «исправления исторической ошибки» или противодействия «неприемлемому расширению НАТО» тем самым смещается из плоскости морально-правовой оценки в квазиобъективную, натуралистическую рамку, где действуют «железные» законы геополитики, аналогичные законам физики.

Таким образом, подобные аналогии совершают двойную ошибку: 1) реифицируют (овеществляют) абстрактные социальные концепты, приписывая им свойства физических объектов, подчиняющихся неизменным законам, и 2) натурализуют властные отношения, представляя исторически сложившийся и оспариваемый социальный порядок как столь же неизбежный и объективный, как закон всемирного тяготения. Это превращает метафору в эпистемологическую ловушку, выдающую следствие (определенный социальный уклад) за причину ("естественный закон").

2. Антропоморфные аналогии: одушевление абстракций

Антропоморфизм наделяет абстрактные сущности (государство, народ, история) чертами личности, что облегчает их эмоциональное восприятие, но ведет к логическим ошибкам.

2.1. Гипостазирование коллективных сущностей

заключается в наделении диффузных социальных групп качествами личности: «воля народа», «дух нации», «интересы государства» выступают как самостоятельные акторы в публичном дискурсе. Абстракции начинают действовать как самостоятельные субъекты: «История нас рассудит», «Россия этого не простит», «воля народа непреклонна». Этот прием, известный как реификация (овеществление), крайне эффективен. Он создает мощные идеологические конструкты («национальные интересы»), которые невозможно верифицировать, но которые служат абсолютным оправданием для конкретных политических действий.

Ответственность за решения рассеивается: не конкретный человек или институт принял непопулярный закон, а такова «воля государства». Это напрямую связано с феноменом диффузии ответственности, изучаемым в социальной психологии, и кругом Кэмпбелла в политологии: любая измеримая политическая проблема («люди бедны») подменяется некой неуловимой коллективной ценностью («нация должна быть сильной») [Кынчина, 2025].

2.2. Анимизм исторического процесса

заключается в персонификации исторического развития как мудрого учителя или судьи с собственной волей и целью: «ход истории неумолим», «история поставила точку». Особенно распространена метафора «исторического возмездия» или «справедливости». С психологической точки зрения данный тип метафор может выполнять компенсаторную функцию, снижая субъективное ощущение моральной неопределённости, но одновременно ослабляя чувство индивидуальной и коллективной ответственности.

3. Космологические аналогии: политика как воплощение высших законов

Эти аналогии выводят политику в сферу трансцендентного, делая ее не подлежащей рациональной критике.

3.1. Сакрализация власти

направлена на связывание политической власти с трансцендентными категориями. Российское государство и его лидер часто описываются как носители особой, почти мистической миссии – быть «хранителем традиционных ценностей», «последним оплотом против глобального зла», «цивилизацией-сувереном». Подобные нарративы формируют метафорическое пространство, в котором политические действия интерпретируются как служение целому, а внутренняя критика может восприниматься как угроза этому целому. Критика внутри этого нарратива становится не просто ошибкой, а «кощунством» или «вероотступничеством».

Эта риторика сакрализации, апеллирующая к высшим ценностям и особой роли государства, формирует ядро новых идеологических доминант. Сам этот процесс активно рефлексируется и закрепляется в рамках официального дискурса. Так, в статьях, посвященных «эволюции идеологических доминант» или «ценностным трансформациям» [Бредихин, 2023; Панкратов, 2022], можно наблюдать дискурсивную практика, нацеленную не столько на академический анализ, сколько на участие в конструировании и сакрализации предлагаемой идеологической модели.

3.2. Метафизический фатализм

основан на идее о том, что Россия обречена следовать уникальной, отличной от Запада траектории – «особому пути», – является стержневым фаталистическим нарративом. Этот путь часто мифологизируется, представляясь как предначертанный судьбой, географией, духовностью. Подобные аналогии («карма народа», «бремя истории») могут снижать субъективную готовность к социальным изменениям, внушая представление об их невозможности или нежелательности.

3.3. Конспирологические нарративы

активно используемые в современном политическом дискурсе, могут быть рассмотрены как особая разновидность социальных мифов. В отличие от политических мифов, легитимизирующих систему, или вымышленных мифов, отнесённых в область фантазии, конспирологические мифы представляют собой гибридную форму: они заимствуют захватывающие сюжеты и воображение у вымысла, но претендуют на прямое описание реальности, подобно политическим мифам. Их центральный этос - этос недоверия к системе, которую они изображают как тотально скомпрометированную тайным заговором «тёмных сил» [Chlup, 2023].

В российском контексте это проявляется в нарративах о «руке Запада», глобалистском заговоре против суверенитета, что напрямую служит сакрализации внутренней власти как единственной силы, способной противостоять этому абсолютному злу.

4. Инструментально-конструктивные аналогии: власть как артефакт

Данные аналогии проецируют на политическую реальность логику технических систем, языка и права. Они представляют власть не как стихийную силу или сакральную данность, а как инструмент, механизм или договорную конструкцию, поддающиеся анализу, настройке или пересмотру.

4.1. Кибернетическая и информационная модель.

В этой парадигме государство и власть понимаются как система управления, информационный процессор или коммуникативная сеть. Ключевыми становятся понятия «обратной связи», «кодирования/декодирования сигналов», «управляющего контура» и «информационного шума». Как отмечает А. В. Юрковский, такой подход рассматривает государственную власть как информационную систему, обусловливающую коммуникативное бытие общества [Юрковский, 2020].

В публичном дискурсе это может проявляться в риторике о «цифровом государстве», «настройке институтов», «повышении эффективности управленческих контуров» или борьбе с «дезинформацией», трактуемой как «помехи в системе». Подобная технократическая метафора создаёт иллюзию точной настраиваемости и внеидеологической оптимальности политических решений, маскируя ценностный выбор и неравное распределение власти за нейтральным языком системной эффективности. Фактически, она представляет общество аналогом машины, а граждан — либо элементами системы, либо данными для обработки.

4.2. Филологическая (языковая) модель.

Здесь власть трактуется прежде всего как языковой феномен и дискурсивная практика [Юрковский, 2020, с. 38]. В политическом дискурсе это находит отражение в борьбе за нарративы, ключевые понятия («суверенитет», «традиционные ценности», «справедливость») и правоту толкования. Власть осуществляется через присвоение права на номинацию (называние явлений — «террорист» vs «борец за свободу»), фрейминг (обрамление событий в определённый смысловой контекст) и контроль над главными каналами речевой коммуникации. Эта модель разоблачает власть как перформативный акт, существующий лишь постольку, поскольку её языковые конструкции находят признание.

4.3. Юридическая и игровая модель.

В данной аналогии политическое пространство уподобляется правовому полю или игре с правилами. Власть предстает как совокупность формальных процедур, статусов, компетенций и норм, зафиксированных в конституциях, законах и регламентах. Подобно тому, как игра полностью определена её правилами, власть в этой модели сводится к функционированию юридических конструкций и механизмов [Юрковский, 2020].

В публичной риторике это проявляется в апелляциях к «букве закона», «процедурной чистоте», «конституционному порядку» или, напротив, в требованиях «поменять устаревшие правила игры». Такая модель формально обезличивает власть, перенося фокус с действующих лиц на институты. Однако на практике она может служить как для ограничения произвола (когда правила одинаковы для всех), так и для его прикрытия, когда существующие «правила» пишутся и интерпретируются в интересах одной группы, создавая видимость легальности для фактического неравенства, как, например, печально известный закон об инстранных агентах.

Психологические последствия и риски

К негативным психологическим последствиям следования описанным нарративам можно отнести расширение морального отстранения и дегуманизации, развитие коллективной выученной беспомощности, социальной апатии и депрессивных тенденций на фоне фатализма, поощрение психологического расщепления (разделение мира на абсолютно хорошее и абсолютно плохое), проекции (перенос своих проблем и агрессии на внешнего врага), ограничение саморефлексии, когнитивное обеднение (сложности в осмыслении и обсуждении категорий справедливости, ответственности, свободы, прав человека). Переживание культурной травмы в транзитивном обществе создает почву для таких последствий, так как требует психологической адаптации к радикальной неопределенности [Антропова, 2023].

Развитие метафорической грамотности

Для противодействия манипулятивному потенциалу политических метафор представляется продуктивным развитие метафорической грамотности как элемента критического мышления. Это предполагает систематическую рефлексию над используемыми аналогиями и вопросами о том, какие аспекты социальной реальности они высвечивают или скрывают, а также в чьих интересах они функционируют. В качестве альтернатив доминирующим образам могут рассматриваться метафоры общества как «сада», «текста» или «диалога», подчеркивающие множественность, контингентность и открытость социальных процессов.

Заключение

Натуроцентричные, антропоморфные и космологические аналогии играют значительную роль в политическом дискурсе как когнитивно-риторические инструменты. Они эффективно выполняют психосоциальные функции по снижению тревоги, консолидации и легитимации в ответ на запросы общества, пережившего культурную травму. Однако эта эффективность сопряжена с высокими рисками: редукция социального к биологическому, дегуманизация оппонента, фатализация истории и рассеивание ответственности ведут к обеднению политического мышления, росту агрессии и социальной апатии. Осознанное и аналитически дисциплинированное отношение к метафорическому языку политики является важным условием сохранения пространства критической рефлексии в обществе. Эмпирически подтверждено, что их использование напрямую коррелирует с повышенным вниманием и активной реакцией аудитории, что делает их мощным ресурсом в борьбе за публичное восприятие [Prabhakaran et al., 2021].